Стареет Верховный. Я не знаю, какой срок он у власти, но она его, явно, утомила. Дух ещё крепок настолько, что даже чайки, эти озёрные бандерлоги, затихают и строятся, попав в его силовое поле. Но характер портится: угрюмая подозрительность появилась во взгляде.  

Прошлой весной на Себежском озере мне повезло покормить этих птичек. В этот раз Вождь был слишком строг и не допускал халявщиков к бесплатному батону. О нём нужен отдельный пост. А вот его диктаторское самодурство мудрое руководство дало много динамичных кадров.

 Самое интересное в лебедином полёте — посадка. Пятнадцати-двадцатикилограммовая птица настолько похожа на самолёт, что и говорить о ней хочется в авиационных терминах. Ту-160 в живом исполнении.

Снижение, выравнивание, полёт над поверхностью воды с использованием экранного эффекта, лапы убраны. Так делают многие водоплавающие. 

и уехать туда, где тихие зори и туманные рассветы. Туда, где шмель, перелетая с цветка на цветок, делает одуванчики белыми и пушистыми. Туда, где деревья вдыхают облака, а выдыхают покой и прохладу.

Зря я выложил фотку в прошлом посте. Почитал комментарии, посмотрел глазами бывшего горожанина и понял, что зря. Смотрится, как шов после апендицита — сделано правильно, а выглядит неприятно.

Раньше эта поляна принадлежала небольшому совхозу с некоммунистическим названием "Малиновка". Кстати, все угодья совхоза складывались из таких полян, разбросанных по всему лесу. Её засевали зерновыми, пока комбайны могли пройти через сырые места. Когда болота затруднили проезд, поляну засеяли клевером. Тут и случилась перестройка. Лет пять её кто-то иногда косил, клевер выродился, подъезд начал зарастать. С девяносто второго года она моя. Постоянно живу здесь только последние три года. За двадцать лет она сильно заросла. Каждую весну, пока не появилась листва, я чищу опушку. Вырезаю кусты, на солнечную сторону высаживаю сосны, на тенистую —  ели. В некоторых местах березняк стал настоящими деревьями, их я прореживаю и оставляю.

Нерест щук начинается, обычно сразу, как только лёд отойдёт от берега, и вода начнёт подниматься. Прибрежный лес затопляется талыми водами. Кислорода в этой воде больше, прогревается она быстрее, чем озёрная, и щука спешит отложить икру именно здесь. В сравнительно тёплой воде мальки быстро подрастут, поедят всё, что найдут, а если не хватит — то и друг друга. И вместе со спадом половодья, уйдут в озеро. А те, кто вовремя не смоется, окажутся запертыми в лужах. Им на помощь придут утки и цапли.

Если зайти в это время в лес, то можно видеть, как два-три самца настойчиво преследуют одну самку. Разумеется, все в этот момент дуреют, оно и понятно. Если не шевелиться, то всё это может происходить прямо под ногами. Снять нормально эту игру не получается: самый активный нерест в сумерках, да и днём там света маловато. А вот в ручье, который впадает в озеро, можно смотреть как мелкие щучки (немного больше селёдки) поднимаются по порогам, и это происходит круглые сутки. Вот эта отдыхает после трёх ступенек, впереди ещё труба под дорогой.

Обычно Рэкс появляется внезапно. От поворота начинает разгоняться и, если я в ватнике, то лапами на грудь можно – он знает. А сегодня привёл  девушку: показать, познакомить. А мы с ней уже знакомы, она меня зимой за куртку укусила. Девушка, надо сказать, так себе – на любителя. Больше похожа на прототип швейной машинки. Особенно, когда семенит  за ним своими мебельными ножками. Не пара она ему, не пара. 

Как это возможно? Как можно снизу посмотреть высокомерным уничижающим взглядом? Однако, наполеоны ухитряются: можно набычится и смотреть из-подлобья на того, кто выше ростом, а можно наоборот — задрать голову выше необходимого, и смотреть как бы сверху вниз. А вот ещё способ, с наклоном головы. Тоже взгляд достойный и, я бы даже сказал, уважительный — заинтересованность равного равным.


 
В лесу сейчас начинаются песни. Я не узнаю и половины голосов. Тем более, что птахи весной очень изобретательны. И, кстати, песня соловья, мне не кажется самой топовой. Соловей поёт по нотам, без джазового драйва. Через неделю все утренние песни сольются в единый гимн любви, который напоминает перегретую скороварку. Лес будет просто шипеть, и различить отдельные голоса станет ещё труднее.

Когда я дома, то под окнами постоянно кто-то прыгает. Пришли четыре дрозда, я взял фотоаппарат и открыл форточку. Три сразу улетели, а один замер вот в этой позе и стоял так с полминуты. Я сдался — закрыл форточку. Он пошёл дальше.

Да, уважаемый читатель, вы правы. Я иногда антропомизирую соседское зверьё, даю себе такую слабину. Но как тут сдержаться(?). Вы посмотрите на него ещё раз — орёл!

Что — "Хо-хо." Ого-го!
О. Бендер

Тёмным пятном и на поляне, и на совести смотрится костровище, на котором я сжигаю мусор. Как ни старайся, за месяц накапливается ведро пластика. В печи с трубой он сгорает полнее, но не грузить же его в домашнюю печку. Летом нужно будет сделать мусорную печь. Камни уже есть, а для песка нужно сито. 
Получилась машина в стиле орков первого Варкрафта. В детстве я видел, как строители сеяли песок через подобную штуку. Камни скатывались по ситу и среди них обязательно должно было быть золото. Строители шли на обед, а мы перебирали камни и находили "драгоценные" — слюду и шпат. Ценность их была совершенно самодостаточной — помыть в луже, сидеть и рассматривать.